Венец адмирала Макарова

Культура

  16 Янв , 2010

В океане корабль дышал глубоко и спокойно. Здесь, на капитанском мостике, даже не слышалось, как где-то внизу, в машинном отделении, благодаря непрерывным стараниям кочегаров, беспрерывно бьется его стальное сердце. Но уже немолодые ноги Степана Осиповича Макарова хорошо чувствовали, как при каждом вздохе палуба броненосца медленно поднимается вверх. А при выдохе, словно грудь исполина, неторопливо оседает. Адмирал всегда воспринимал корабль не сооружением из листов стали, многочисленных шпангоутов, стрингеров, книц и тысяч других обезличенных деталей. Для него любое плавающее сооружение было живым организмом со своей духовной жизнью, которая неразрывно связана с состоянием судна и настроением команды. Поэтому он первым в корабельной науке всерьез заговорил о живучести судна и способах ее продления.

 

Он вообще никогда не разделял жизнь на науку и религию, флот и семью. Для него всегда все это было едино. И, как человек совестливый и добросовестный, в каждом из этих дел старался докопаться до сути. Поэтому не терпел верхоглядов, которые только кормятся своей профессией, а не припадают к ней душой.

 

Он давно предупреждал, что война с Японией неизбежна. Даже написал об этом рапорт и направил письмо наверх по инстанции. Но в ответ тогда его обозвали алармистом. Мол, распространяет в стране тревожные слухи. Теперь же, когда японцы накрутили хвоста России, его срочно переправили из Кронштадта сюда, защищать Порт-Артур от самураев. А ведь он всегда матросам и высшим чинам повторял: «Помни войну!».

 

Пока двадцать дней Путиловский паровоз мчал специальный состав через всю страну, адмирал передумал о многом. Вспомнилось, как почти полвека назад к этому же дальневосточному краю страны из родного Николаева вместе с отцом всей семьей добирались почти пять месяцев. Значит, все-таки в стране что-то меняется. Хотя и не так быстро, как хочется многим нетерпеливым интеллигентам, недовольным всем, что происходит вокруг. А длительность поездки даже радовала. Появилась возможность еще раз прочувствовать протяженность родной страны, величие ее пространств. Он до сих пор так и не смог разобраться, откуда и почему в его душе появилась неумная тяга к просторам. Бывая прежде у тех же японцев, он не раз удивлялся удивительной миниатюрности и удобству их жилищ. Продуманной там до мелочей скученности улиц и городов. Но душу его всегда притягивало раздолье степей или бесконечность российской тайги. Безбрежье арктических снегов или вод океанов. Может быть, началось такое с детства. Когда отец во время прогулки по городу вывел его на крутой николаевский берег. И перед глазами ребенка впервые раскрылась неохватная водная даль слившихся вместе двух украинских рек – Ингула и Южного Буга…

 

Наверное, поэтому, став военным моряком, он лучше всего чувствовал себя не в адмиралтейских помещениях и в штабах, а вот так, как сейчас. Когда с капитанского мостика, куда бы не глянул, видится только небо и океан. Да растянувшаяся на горизонте цепочка кораблей его эскадры, следующая за флагманом.

 

На таком просторе и думалось о большом. Возможно, сегодня они все-таки встретятся с японскими кораблями. И, конечно же, только Бог знает, кто после состоявшейся баталии останется живым. Он это понимает прекрасно. Его офицеры, низшие чины и матросы – тоже. Но вот же он чувствует, как не уклоняются, а жаждут все они эту встречу. Наверное, и на японской эскадре подобное настроение. Что же толкает умных, верующих людей на такое? Откуда у них эта жажда ратных побоищ?

 

Готовность не только жертвовать своим животом, а даже удивлять геройством в бою. Взять хотя бы недавний случай с его «Стерегущим». Когда израненный миноносец захватили японцы, два неизвестных матроса по собственной воле, без приказа закрылись в машинном отделении, открыли кингстоны и ушли под воду вместе с родным кораблем. Да, по библии самоубийство – тягчайший грех. Зато подобный поступок – подвиг. Венец человеческой жизни. Первые действуют так из-за чего-то. А вторые – во имя чего-то. Здесь-то, наверное, и скрыта разгадка…
Жизнь устроена так: одни болеют за то, что останется после них. Другие – что им достанется… Интересно, а что останется после него, вице-адмирала Степана Осиповича?..

 

Но Макаров поспешно отогнал всплывший вопрос. О таком, четко знал адмирал, нужно думать в другое время. А перед боем – грешно. У него и так камень на душу лег в нынешний выезд на Дальний Восток. Отец Иоанн Кронштадтский, благословлявший его перед отправкой сюда, во время литургии нечаянно столкнул со Святого Престола Евангелие. Умница, будто ничего не случилось, даже не прервал молебна, находчиво закончил его. Пожелал ему быть как всегда мужественным в своем деле и получить венец.

 

Но случай показался Макарову приметным. Перед отъездом все немалые деньги, полученные за службу, отдал жене. Попросил поберечь их, не шибко тратиться. Раньше такого не делал. Хотя знал, что красавица Капитолина Николаевна любит по самым модным магазинам ездить, не всегда может рассчитать свои желания и возможности семейного кошелька. Помянул ей, что Дина у них на выданье, Вадим уже на подросте. Им о детях теперь нужно думать… И бойкая, скупая на слезу жена в это расставание чего-то расплакалась…
Адмирал слегка поворачивает голову, чтобы краем глаза видеть, как здесь же, на мостике, работает Верещагин. Он сам дал добро Василию Васильевичу поплавать на боевых кораблях. Хотя батальных картин известного живописца не одобрял. Они перечили пониманию жизни, сложившемуся у адмирала. Нарисованное Верещагиным большей частью подсказывало, будто война всегда претит здравому смыслу… А Степану Осиповичу думалось по-другому.

 

Но разногласия его не пугали. Сам же писал в своем руководстве для флота, что люди различны по складу своего ума и характеру. Один и тот же совет не годится для двух разных лиц. Одного следует удерживать, другого – поощрять и лишь обоим – стараться не мешать… Может быть, поплавав вместе, ему удастся приоткрыть Верещагинскую войну и с другого бока, скрытого от человека гражданского…

 

Он знал, что художник в молодости тоже начинал с гардемаринов. И хотя закончил учебу по высшему рангу, решил служить живописи. Макарову же нравились люди, которые не гоняются за чинами. Те, кто кроме денег признают ценности поважнее. Верещагин не рисует людей вельможных, не желает работать на заказ. Гонорист, как мальчишка. А ведь тоже не молод. Даже лет на шесть старше его, Макарова. Мог бы в Петербурге или Париже спокойно наслаждаться жизнью и славой. Так нет, своими глазами хочет увидеть, прежде чем писать морские баталии…

 

Сейчас в ранний час в капитанскую рубку художник пришел без мольберта. С альбомом пристроился в уголке, молча занят своими набросками. Но адмирал, отдавая команды, часто перехватывал на себе его внимательный взгляд. Ишь, будто глубину на фарватере проверяет, подумалось Макарову.

 

Располагало его к Верещагину и то, что отображал тот армейскую жизнь не со слов. Сам, чтобы вникнуть в нее, не в одной битве участвовал. Даже Георгиевским крестом отмечен. Только войну они понимают по-разному. Василию Васильевичу после нее видятся лишь брошенные трупы солдат с черным вороньем, которое потрошит внутренности недавно бежавших в атаку людей. Да горы черепов, как на его картинах, наделавших столько шуму в Петербурге. При дворе и самому царю они поэтому и не понравились. Поговаривают, с досады Верещагин сам даже сжег несколько своих подобных картин.

 

Для Василия Васильевича всяк военачальник – лишь завоеватель. Он не прочувствовал, как достается победа. А для Макарова служение военному флоту – любимая профессия. Он хорошо знает, сколько ума и творчества при сегодняшней технике, кроме смелости и стараний, нужно вложить даже в маленькую победу. Для него команда военного корабля – подобна семье. Капитану все офицеры и матросы, как сыновья отцу – любый каждый. А все вместе – работают на благо родного дома и отечества…

 

Поэтому и взял с собой художника. Пусть прочувствует флотское дело, чтобы написать обо всем правильно…
Адмирал прошелся по рубке. Через плечо Верещагина заглянул, что ложится у того на листках. Там вразброс по разным местам проступали эскизы знакомых лиц. Офицеров, матросов. Узнал адмирал и себя. Удивился похожести и новизне увиденного. Тому, как могут художники так быстро высматривать и передавать суть человека.

 

Макаров всегда был чуток на слово, цвет, красоту. Хорошо чувствовал ее в вещах, которые выходили из мастеровых рук. В математических расчетах, в кораблях, которые строились по его проектам. Вот и в жены себе взял не из богатых, а ту, что приглянулась. Не зря же его Капитолину художники любили рисовать…

 

В капитанской рубке адмирал услышал сдвоенный удар корабельного колокола. Значит, вахтовый отбил две склянки. По командирской привычке, проверяя точность времени, Макаров взглянул на морской хронометр с большой секундной стрелкой, висевший на лобовой стенке. Она только что распрощалась с цифрой двенадцать. Молодец вахтенный, мысленно похвалил адмирал матроса. Точно в девять ударил…
Он взял в руки бинокль. На горизонте уже просматривался сигнальный маяк Тигрового полуострова. Выходит, до берега всего несколько миль. Так что нечего особенно беспокоиться. Если и подойдет армада японцев, береговые батареи теперь подсобят…

 

И вдруг два взрыва один за другим встряхнули броненосец. Японские мины, успел понять адмирал. Но уже через несколько минут под воду навечно ушли куски разломавшегося корабля вместе со всей командой из шестисот сорока восьми офицеров, матросов и напросившимся к ним художником…
История удивительно раскладывает пасьянс человеческих судеб. Через девять лет в Кронштатде, где благословляли Макарова перед отъездом в ПортАртур, окропили памятник адмиралу. В почетном карауле у постамента стоял и мичман Вадим Макаров. Когда срезали веревки белого полотнища, прикрывавшего монумент, балтийский ветер запутал его. И сын вместе со своей командой ловко освободил лицо отца…

 

В бурные годы революции и гражданской войны смелого и способного молодого офицера пригрел другой великий адмирал – Александр Колчак. Позднее сын Степана Осиповича осел в Америке. Стал известным изобретателем и бизнесменом.
Распалась Российская империя, восточные берега которой когда-то оберегал адмирал Макаров. А в Николаеве на крутом берегу, где будущий адмирал впервые увидел ширь речного разлива, и сейчас стоит бронзовый Степан Осипович. Он строго всматривается в притихшую судостроительную верфь, в детишек, бегающих вокруг него по городскому бульвару. Словно старается разобраться, что же происходит теперь в его родном городе.

 

За его спиной через несколько улиц, не так далеко от берега, открыт музей имени художника Верещагина. Посетители всегда с интересом рассматривают здесь картины известного баталиста. С забытыми на поле боя солдатами, с горой обглоданных человеческих черепов.
А в мире, несмотря ни на что, все еще продолжаются войны…

 

Илья СТАРИКОВ

 

Сообщение:

*

НОВОСТИ