Вызов Антона Макаренко// (посвящается Юрию Грицаю)

Культура

  5 Янв , 2010

Голос жены был пропитан тревогой и заботой. Она из Москвы умудрилась отыскать Макаренко в Киеве. Ее волнение Антон Семенович уловил, даже несмотря на непрерывные шорохи и трески в трубке междугородней телефонной связи. Он уже хорошо знал, когда в бодрой тональности речи Галины просачиваются подобные интонации. Так она обычно с ним разговаривала, если они оставались на кухне одни и начинали обсуждать материалы «Правды» или «Известий» о процессах над недавними лидерами партии, которые оказались шпионами и наемниками империалистов. Или когда делился своим несогласием с той воспитательной позицией, которая стала в последнее время преобладать в Наркомпросе и в управлении колониями НКВД. Да еще возмущался дурацкой правкой, вносимой в его рукописи редакциями журналов и издательств. Не только в статьи по педагогике, но и в литературное творчество. А ведь оно теперь занимало большую часть его времени. Но чаще всего, подметил он, такие пугливо‑жалостные нотки у нее проскакивали, когда разговор заходил о Виталии.

 

 

Хотя сегодня речь шла о другом. Просто жена сообщила, что ему необходимо срочно вернуться в Москву. Он пошутил, по привычке вставил украинское словцо:
– Что, в Союзе писателей пожежа?

 

Но Галя с той же странной интонацией пояснила, что ей звонили не из Сою-за писателей, а с прежней его работы. По неопределенности фразы Макаренко догадался, куда его вызывают, и не стал уточнять дальше. Вообще в последнее время они все чаще и чаще в разговорах с женой использовали эзоповский язык недомолвок и умолчаний. Началось такое после того, как он впервые рассказал ей про Виталия. О своем родном младшем брате Макаренко старался умалчивать. Не только потому, что сам толком не знал, куда того занесло сейчас. Когда его пригласили в управление НКВД и предложили возглавить колонию, где воспитывались беспризорники, при оформлении на работу пришлось заполнять специальную анкету. В ее многочисленных графах о родственниках и местах их проживания он скупо записал, что брат в эмиграции, а местожительство его неизвестно, так как связи с ним не поддерживает. И действительно, после нескольких лет переписки он по просьбам жены перестал отвечать Виталию на письма. Даже на обеспокоенные открытки, которые несколько раз прибывали к нему из Франции. Об этом маленьком обмане в анкете знали только он и Галина. Но ложь остается ложью независимо от того, сколько людей знают о ней. Ощущение грязного белья на чистом теле после заполнения анкеты так и осталось. Может быть, именно с тех настояний жены и началось похолодание в их отношениях. Хотя, по происходящему в стране, он прекрасно понимал здравый смысл и обоснованность опасений Галины. Но ее заботливость только больше обостряла чувство вины перед самым дорогим для него человеком…

 

В купе литерного вагона, который теперь несся в Москву, Антон Семенович оказался один. Поезд мчался почти без остановок, а уютные покачивания вагона навеяли мысли о том, что, как бы не ворчали интеллигенты на крепнущую руку советской власти, а послереволюционной разрухи в стране уже почти не заметно. Даже поезда, как и прежде, стали ходить точно по расписанию… Такой вывод и вся добротная, хорошо продуманная обстановка самого купе как-то плохо вязались со смутным ощущением надвигающейся беды, с которым Макаренко жил последнее время. Оно всплыло после того, как давний знакомый Галины сообщил ей, будто на ее мужа из Киевского управления НКВД прислали какую-то грязную бумагу. Возможно, смутное ожидание неприятности появилось еще из-за того, что опять начало пошаливать сердце. А может быть, просто его всколыхнули тревожные события в мире, стране, да и в семье, которые он как, педагог и писатель, фиксировал по мелочам. Но не мог о них ни говорить в открытую, ни, тем более, писать о таком…

 

Как-то плохо стыковались в его душе идеи и принципы, которые он много лет отстаивал на практике в коммунарской педагогике, о чем старался теперь рассказать в своих книгах, и то, что чувствовалось и переживалось в последние годы. Осаждали вопросы, на которые все труднее отыскивались ответы. Почему среди арестованных и расстрелянных после неожиданных процессов по делам работников НКВД, да и Наркомпроса преобладают те, кто скорее других откликались и поддерживали его педагогические поиски? Не стало Балицкого, на поддержку которого всегда можно было рассчитывать. Попали в троцкисты Агранов и Ахматов. Букшан лучше других понимал всю глубину экспериментов, которые он реализовывал в коммуне Дзержинского, и тоже приговорен к вышке. Почему же именно от них он получал подпитку в понимании необходимости выращиваемой им педагогики? Они много лет помогали ему строить светлое будущее для героев «Педагогической поэмы».

 

Вот и в Наркомпросе решили, что его педагогику нельзя считать советской. Как сказала работница какого-то научно-исследовательского института, Макаренко предлагает воспитывать хулиганов хулиганскими методами. Мол, его педагогика – вызов всей советской науке. А почему? От того, что он воспитательную болтовню заменяет конкретикой? Но мускулы наращивают человеку не слова, а работа. Мышцы души ребенка крепнут только от хорошего дела. Больше всего растлевает души людей разрыв между тем, что провозглашается и происходит в действительности. Не отсюда ли то стыдливое ощущение зайца, петляющего под выстрелами охотника, которое стало охватывать его по ночам все чаще и чаще?

 

А ведь когда-то Семен Калабалин говорил своим товарищам, что их Антон, начальник коммуны им. Горького, ничего не боится. Характеристика, случайно услышанная от подростка, угодившего в колонию за уголовный бандитизм и вооруженный грабеж, тогда польстила и запомнилась. Макаренко считал Калабалина вершиной своих педагогических успехов. Гордился, что тот позднее тоже стал педагогом, часто с ним переписывался. Сколько детских судеб расправилось в его колониях и коммунах, а вчерашние беспризорники стали ударниками соцтруда. Но оказалось и Семена арестовали по политическим причинам. Макаренко мог поклясться кому угодно в человеческой надежности Калабалина. Правда, недавно его отпустили. Но теперь Семен заваливает Макаренко письмами с такими же вопросами, на которые тот и сам не может найти ответа. Поэтому и отмалчивается уже не один месяц…

 

Зато к подобным каверзным вопросам он стал готовиться заранее. Чтобы они не заставали врасплох. Как однажды случилось при обсуждении его «Книги для родителей». Тогда какая-то женщина наивно поинтересовалась, нужно ли у ребенка вызывать чувство ненависти к отцу, если тот арестован как враг народа? От неожиданности он начал юлить перед многочисленной аудиторией. Использовал оговорки про логику связей в процессах воспитания между чувством родства и личной ответственностью перед обществом. Про невозможность компромиссов между ребенком и отцом, который признан врагом народа. А по дороге домой подумал про своих детей. О Еле и Леве, с которыми он уже сроднился. Представил их и себя в подобной ситуации. И ужаснулся открывшейся пропасти…

 

Подобные вопросы с двойным дном ему подбрасывали все чаще. И на заседаниях в Союзе писателей. И на встречах с читателями. Их четкая направленность настораживала. На всякий случай придумал такое. На нескольких собраниях как бы невзначай бросил слушателям заготовленную фразу, которая понималась по-разному. Мол, встречаясь с нами, писателями, товарищ Сталин говорил… Суть замечаний вождя приходилось менять в зависимости от содержания вопроса. Главное, большинство чаще всего воспринимало сказанное за факт его приема в Кремле. А в чудесном защитном смысле такой фразы он убедился довольно быстро. И по тому, как пошли дела в Наркомпросе, да и в писательской среде тоже… Но что может быть надежной броней при власти рабочих и крестьян?..

 

Антон Семенович лежал на нижней полке. Беспокойные мысли от неожиданного вызова и усталость, осевшая после командировочной беготни по согласованию различных бумаг, странно перемешались. Он впал в полудрему. Когда поезд тормозил, его по инерции прижимало к перегородке купе. И невидимая сила из далекого прошлого выжимала отчетливые видения…

 

Зеленоватый цвет речной воды над головой становится все темнее. Тяжелое тело быстро тянет Антона вниз. Ноги ищут и хотят почувствовать спасительную твердость дна, чтобы оттолкнуться и выплыть на воздух, но течение сносит на глубину. Слой воды совсем теряет прозрачность. От испуга он открывает рот для крика о помощи, но кляп воды забивает горло. В этот момент чья-то рука уцепилась за волосы и чугунное тело начало послушно всплывать… Радость неожиданного солнца запомнилась так остро, что даже теперь Макаренко открывает глаза и отчетливо припоминает, как он из-за своей близорукости во время катанья с девчонками на лодке оступился и свалился за борт. Компания растерялась, а Виталий сразу же бросился на спасение брата-очкарика, не умевшего плавать… Очки Антона тогда утонули. Зато в младшем брате после этого случая он рассмотрел многое…

 

Именно Виталий, когда после фронта и госпиталя начал работать вместе с ним в Крюковском железнодорожном училище, надоумил использовать для воспитания мальчишек строевую подготовку. Антон возражал, говорил, что против всякой муштры и не желает превращать школу в казарму. Но когда, убеждал Виталий старшего брата, все рядом с тобою шагают в ногу, не нужно никому рассказывать об удивительном чувстве общности. Каждый в реальности испытывает его в себе. Он убедился в этом во время учебы в офицерском училище. Хождение строем, да еще под оркестр, совсем не муштра. Оно без всяких нотаций воспитывает гордость за себя. Взаимную ответственность и тесную связь с теми, кто шагает рядом. Народ такое заметил давно и назвал это чувством локтя…

 

Позднее, ведя под бой барабанов своих коммунаров по городам страны, которые они посещали во время каникул, Макаренко всегда убеждался в правоте младшего брата. И отчаянно спорил по этому поводу с тетями из Наркомпроса, не желавшими признавать воспитательную силу строевой подготовки и коллективной маршировки. Видно, именно эта связь с теми, кто рядом, укрепленная у Виталия офицерской средой, подсказала ему и другой поступок. Зная, как с трудом сводит концы с концами старший брат после поступления в Полтавский учительский институт, Виталий все отпускные, полученные при окончании училища, отдал Антону. За эти деньги тогда они с Лизой почти целый год прожили безбедно. Ведь отец не помогал им ни капли. Он никак не мог смириться, что его родной сын разбил семью попа и жил с его женой. Елизавета Федоровна была почти на десяток лет старше Антона. Но для Макаренко всегда условности мало что значили. Он и тогда считал необходимым руководствоваться не правилами приличия, а соблюдением принципов. И не терпел фальши. Ни в работе. Ни в любви. А они с Лизой в то время потеряли головы друг от друга…

 

Позднее, когда они расстались и он сблизился с Галей, у них все уже сложилось иначе. Как истинный товарищ она не только сразу же поддерживала все педагогические новшества, которые он реализовывал, но и сняла с его плеч массу канцелярских хлопот, связанных с подготовкой хлама бюрократической документации по работе колонии. Быстро слилась с его постоянными заботами о ребятах и всей жизнью коммунаровцев. Ее сын Лева тоже легко сроднился и с воспитанниками колонии, и с самим Макаренко, который стал для подростка не только отцом, но и другом. Галю такое радовало особо. Антон Семенович так и не разобрался толком, что же преобладало в его чувствах к любимой женщине. Скорее всего, главенствовала все же не страсть, а радость и благодарность за безграничное взаимное понимание, и привязывающее беспокойство потерять друг друга. Галя и подсказала, что теперь, когда о «Педагогической поэме» сам Горький теплое слово замолвил перед критиками, а его писательский труд отмечен орденом Трудового Красного Знамени, которым в пролетарской стране интеллигенцию не очень-то балуют, ему необходимо вступать в партию. Вот он и написал заявление…

 

Макаренко вспомнилась постная физиономия секретаря парткома Союза писателей, которому он вместе с заявлением сдавал автобиографию и анкету. Вначале тот с внимательной миной читал его жизнеописание. Потом на лице проступило отчетливое подобострастие, когда начался просмотр страницы, где указывались места и должности работы Макаренко. Видно, четыре многозначительные буквы – НКВД, прикрепленные к названию организации, курировавшей коммуны беспризорников, которыми он руководил, не остались без внимания. Позднее Антон Семенович заметил, как споткнулся взгляд партийца на обороте страницы, где нужно было указывать о выездах за границу, наличии родственников за рубежом и какая связь с ними поддерживается. Там вместо обычных прочерков и коротких «нет» имелась запись о Виталии. Но документы секретарь принял… Пожалуй, Галина правильно поняла причину письма из Киева и его срочного вызова в Москву. Наверное, теперь соответствующие службы и начали фильтровать его родственников…

 

А с Виталием он не виделся уже почти двадцать лет. Еля родилась перед самым отъездом брата, и он не смог взять дочку с собой. Теперь она уже совсем взрослая. И стала ему родной, хотя отчество ей он сохранил по брату. Не хотел корежить ее документы и, главное, память брата.

 

Антону Семеновичу до сих пор отчетливо помнилась та ночь, когда брат неожиданно постучал в дверь его комнаты перед выездом. Худой, в истрепанной шинели, с растерянным взглядом уставших глаз. До этого он скитался в степи, чтобы затеряться и отстать от белых частей, которые отступали под напором красных. Все колебался: то ли уходить с Добровольческой армией, то ли остаться дома. Вот и заглянул за советом. А чем он мог помочь ему? Да, знал, что не по доброй воле пошел брат на службу к белым. Его призвали как кадрового офицера с фронтовым опытом. Знал он и то, что за время, пока Виталий возглавлял районный отдел контрразведки, куда его определили, в Крюкове не расстреляли ни одного человека.

 

Но отчетливо понималось и другое. У большевиков с белыми офицерами разбор быстрый. Никто не станет вникать, как вел себя Виталий Макаренко на таком посту. Сработает закон революции. Попался классовый враг – его нужно быстрее к стенке. И весь разговор… Так происходило везде. Поэтому и предложил Виталию новорожденную дочку оставить под его присмотр, а самому на милость комиссаров лучше не рассчитывать…

 

Теперь Еля приросла к коммуне. Считает Антона своим отцом, они понимают друг друга с полуслова. И Виталий свою жизнь тоже обустроил неплохо. Последний раз из Ниццы писал. Значит, во Франции не бедствует. Известным фотохудожником стал, свое ателье имеет. У него даже президенты заказывают портреты…

 

А у Антона так и застряла в памяти та ночь, когда он виделся с братом в последний раз. И фраза, которой Виталий подбодрил его на прощанье:
– Да не мучайся… Я же понимаю, не ты виноват, что нам приходится расставаться…

 

Тогда Макаренко еще раз убедился: ни офицерский френч, ни война не ожесточили сердце брата. И не вырыли рва между ними…
А вот ему самому пришлось поступать по-другому. На открытом партсобрании, когда обсуждалось его заявление, донимали вопросом, почему же он не старается отыскать родного брата. Чтобы как-то оправдаться, пришлось сочинить, будто тот охаивал революцию и страну советов. Хотя Виталий ни разу не обмолвился поганым словом по этому поводу. Зато собрание поверило сходу. Только после того еще один камень на сердце лег. Припомнился тот опрос и даже сейчас стало муторно…

 

Поезд притормаживает. Макаренко опять прижало к перегородке. В сознании почему-то всплывает из прошлого давняя педагогическая оплошность. Тогда в молодости он только набивал первые шишки на ниве воспитания. Хотелось конкретики. Верилось в силу цифр. Подсчитал средний балл успеваемости по всем предметам и распределил учеников по показателям от первого до последнего. Красиво расписанную таблицу повесил в училище на доску для всеобщего обозрения. Мальчишка, который оказался в самом низу, долго внимательно изучает список. Молча выходит из училища. Зато заявился его отец. Раскрывает Антону, что сын отставал не из-за лени, а здоровьем был очень хилым. В семье его все поддерживали, чтобы хоть как-то справлялся с неизлечимой хворью. Последнее место в том списке, видно, совсем надломило парня. Он неожиданно скончался. Отец не винит ни педагогов, ни училище. Только спрашивает у Макаренко, зачем сделали так, что последние дни ребенок прожил без радости… И, не отрываясь, смотрит в глаза Антону. Макаренко хочет извиниться, успокоить отца. Но чувствует, что и самому не хватает воздуха. Ни для слов, ни для крика…

 

Врач и следователи НКВД, которые на станции Голицино осматривали труп пассажира московского поезда, в протоколе записали, что смерть наступила от разрыва сердца. Оно распалось на две части. Об этом же писалось и в некрологе, опубликованном по случаю смерти известного педагога и писателя.

 

Илья СТАРИКОВ

 

Сообщение:

*

НОВОСТИ