Виноградие

Культура

  27 Мар , 2010

В конце августа начинает созревать виноград. Он полнится соком, наливается каждая ягодка и грозди, а каждая гроздь, будто женская грудь молодой матери, брызжущая молоком, тянет куст вниз, светится насквозь полным летним солнцем и выставляет себя напоказ.

 

Листья немного прижухли, уже отдали все свои соки плодам, да и ветки слегка засохли, не в силах выдержать этой полноты сока плодов. Аромат привлекает всех вокруг. Нельзя спокойно пройти мимо винограда человеку, он обязательно отщипнет ягодку, покатает ее во рту, надорвет и посмакует ее вкус – нет, еще чуть-чуть не дозрел! Нельзя пролететь мимо и осе, самому наивреднейшему для винограда насекомому, она падает камнем на ягоду, пробивает ягодную кожуру своими саблезубыми челюстями и, довольная взятым соком и своей беспощадностью, улетает, оставляя ягоду загнивать и портить такую ладную гроздь.

 

Уже не жаркое солнце, но все еще живое, играет виноградными листьями и плодами, создавая причудливые тени в виноградных зарослях и вокруг. Пятна света, блики резной формы, падают на все вокруг.
Лидия, Молдова, Изабелла, Белая Шасла, Гамбургский, Кишмиш, Дамские пальчики, Кардинал, Качан (весь набитый, нет ни единой щелочки между ягодами), Кокур, Мускат, Кудэрка (маленький, мелкий, чисто винный).

 

У каждого человека свой любимый сорт. Всеобщим уважением пользуются Лидия и Изабелла, а вот у нас в семье никак ее не любят, а жалуют такой невзрачный зелененький виноградец, который на вид неказист, не крупен, а на вкус сладок и медов. Из него у нас была свита беседка в саду, и когда сидели все за столом, раз в году приезжая к бабушке, выпивали, ели разную наготовленную снедь, от которой стол пыжился и разламывался, то нет-нет кто-то вполоборачивался и скатывал ягодку себе в ладонь, а потом забрасывал в рот, так и не заметив, что сделал это. И она приятно кислила весь этот вкус утробного пиршества.

 

А если бы меня спросили, какой зримый образ счастья и покоя я могла бы представить себе, среди всего того, что промелькнёт перед глазами, был бы летний день, виноградные листья над головой, первые лучи солнца пробиваются сквозь них, блики мелькают в своей музыке, на просвет листья напоминают руку, где видны все прожилки, их треплет легкий ветерок и они в каком-то только себе знакомом танце выводят свою мелодию. Вот луч пробился сквозь их зелёный холодок и силится попасть к тебе в руки, но опять виноградие перебило его бег, замелькали тени, блики. Тронешь рукой – легкая бархатная шершавинка живинкой пробьет пальцы, если это в начале лета – чувствуешь, что это юное создание тебе бесстрашно вручило свою длань, а ближе к осени листья уже наждачно шершавят и напоминают руки моей бабушки, изъеденные работой, грубые, но такие ласково‑нежные, что нет на свете ничего более ласкового, и уже не будет никогда.

 

…Катер уходит из Покровки Кинбурнской косы, что напротив Очакова, рано утром. Катер небольшой, да и народу собралось немного, отдыхающих в начале осени уже нет, только местные жители едут кто за покупками, «на материке» все подешевле и разнообразнее, кто по делам и заботам – справки, больницы, которой на косе нет, нет и аптеки, хотя когда-то все было, лишь фельдшер, на все руки мастер и спаситель, да те, кто едет к родным в Очаков, Николаев.

 

Море тихое, дороги сорок минут, из-под винта вырывается белым буруном волна и гасит свой бег умиротворением воды. Солнце уже не печет, хоть и вовсю силится казаться летним. Ход катера укачивает мысли, укладывая их в сожаление, что с морем и всем этим любокрасием приходится прощаться на год, уезжая в Москву, чтобы потом все месяцы долгой зимы, осени и весны вспоминать косу, шум ее ветров и гладь морской воды, озера и чаек, и те краски от бордово‑лилового до палево‑песочного, которые перебираешь глазами, топая по степи на море… Эх, да что там, никаких слов не хватит, чтобы описать это степное буйство, которое на первый взгляд какой-то лесной житель вряд ли бы оценил и рассмотрел.

 

Взгляд лениво, в какой-то еще отдыхающей сонности скользит по людям, которые собрались в катере, пытаясь еще в какой-то лени и свободе не занятых работой мыслей разгадать судьбу и историю каждого, а слух невольно ловит отдельные фразы, цепляясь за этот южнорусский говор, с вкраплением хохляцких слов, таких вкусных и удивительно родных, хотя я и не знаю украинского языка.

 

– А Серьогін батька є в живих?
– Та є, де-то там лазить… – Від дитини отказався… Ну і не треба.
– Льоня, шо ти говориш, то ж дитина своя…
– Бідна Анька, я їй сочуствую.
– Така судьба.
– Дивись, Коля, вони сьогодня гірше фашистів. Гірше, їй Богу. Гірше фашистів. Адже ми натерпілися, Коля, ох натерпілися в війну…

 

Это старушка, сухонькая, но такая светлая личиком, в белом шерстяном платочке с выцветшими уже от долгого ношения на солнце и стирки по краям ало-голубыми цветочками, а глаза живые, голубые, такие приветные, что хочется с нею заговорить. На руках она держит кошёлку, укрытую платком, один край поднялся от ветра и я вижу виноградную гроздь.

 

Старушка поймала мой взгляд и тут же вступила в разговор.
– Вот, к внукам еду, в Николаев. Виноград везу…
– Уродился?
– Да-а-а, – с растягом говорит она. – Было много солнца, а для винограда солнце первое дело. Хотя теперь всё не те сорта, так, какой-то дали.
– А раньше?
– Раньше? – задумывается она, и я вижу, как по лицу ее пробежало какое-то воспоминание, потому что оно у нее такое, на котором отражается всё и если быть внимательным, то можно прочитать по нему всю её жизнь, как по руке. Она подсмыкнула краешек платка и будто помолодела лет на десять.

 

– Я ведь местная. Батька мой построил на косе дом, посадил сад. Так у нас был такой виноград, что все ходили черенки у нас просить. Ягоды длинные, жёлтые, косточек мало и все где-то в серединке сгрудятся, но кожица тонкая, на просвет весь прозрачный… И медовый, просто медовый. Гронки крупные, духовитые. Да… Батько мой любил садовничество, вечно в саду. Мать ругалась, к скотине не загонишь. А он всё в саду… что-то там прививает, копает… Батька в войну погиб, его сразу призвали…

 

– Ну а вы как здесь в войну?
– Ой натерпелись… Мы с братком маленькие… Степь горит, мамка мечется. А у нас в доме немцы стояли. Нас выгнали в сарай. Сами на мотоциклах приехали. Морды у всех лоснятся, всё в доме поели. Один длинный такой, в очках, вышел на крыльцо, штаны распустил и прямо с крыльца нужду справлять, отож свыня. Да наш поросёнок покультурнее будет. А то был сентябрь, виноград уж поспел. И вот этот длинный выйдет на крыльцо, сорвёт гроздь батькиного винограда и жрёть. А нам же дальше сарая нельзя выходить. Потом позовет нас пальцем: «Ком, ком!» Срывает ягоды и бросает в пыль нам под ноги, мы подхватываем, едим прямо с земли, пыльные, грязные… О-ой, доля! Ведь нечего есть, всё забрали. Он ржёт-ухахатывается, и мы смеёмся, малые. Так несколько дней он нас кормил как свиней. А потом мамка увидела. Позвала нас, гладит по голове и плачет: «Ні не треба, діточки, потерпіть, прошу вас, не беріть у них нічого, Батько обуриться…» И горько плачет. Больше уж мы ничего у них не брали. Да-а-а. Я до сих пор виноград не ем. Как отбило. Да и такого, как батькин виноград, больше не встречала…

 

Она пригорюнилась, украдкой промокнула зародившуюся было слезу…
– А дальше-то как было? Как освободили вас?
– Ой, долюшка… Потом вся степь горела и мы бежали к тётке в Геройское, как-то оно по-другому называлось, это уже после войны его Геройским-то назвали. Да-да. Там уж были наши, а в Николаеве еще немцы. Там десант готовили…
– Ольшанцев? – уточнила я, вспомнив о героях-десантниках Константина Ольшанского, трагически и героически сражавшихся 26-28 марта 1944 года при освобождении Николаева. В живых их осталось из 68 человек совсем немного…

 

– Да. А они там стояли, и у тётки в дому. Один, Мышко, уж очень ко мне привязался. Всё мне отдавал вкусное. Посадит на колени и гладит по голове, говорит: «У меня такая, как ты сестричка-беляночка есть» и вдруг заплачет. А ещё он брился такой опасной бритвой, а я сяду на корточки и смотрю как он это делает, сначала пену взобьет, весь ею измажется, а я хохочу, Мышко с бородой, потом раскроет бритву и так осторожно одной рукой натянет кожу, а другой ведёт лезвием, смахивая всё. Мне все хотелось с тою бритвой поиграть, а он не разрешал. Говорил: «Вот буду уходить, тогда подарю тебе бритву, папка с фронту вернется, а ты ему подарок, скажешь: «От Мишки». «А если не вернётся?» – спрашиваю, глупая. А он говорит: «Раз бритву подарю, то обязательно вернётся». А я тогда и не спросила его «Тебе самому что, не пригодится?». Малая, глупая. Девки его все любили, он хорошо пел. Весёлый был, красивый, чубатый. И вот когда они уходили, девки собрались в наш дом, а он им напоследок какие-то песни всё пел, прибаутки рассказывал, тут его позвали, он мне бритву сунул, наказал «Батьке отдашь. Когда вернётся. Скажешь, Мишка велел отдать! Помни меня!». Потрепал за ухо, девчатам крикнул «Не поминайте лихом!» и выбежал.

 

А потом вдруг через пять минут слышим топот, вбегает Мишка, засмеялся, кричит: «Шинель забыл!» и тут же выбежал. А мамка моя села к столу да как заплачет, и девки все заголосили. Я мамку тереблю-спрашиваю: «Мамо, ти чого?» А она сквозь слезы: «Не вернеться твій Мишко! Ой не вернеться». Потом уж мне объяснили, что нельзя возвращаться, примета плохая… Да-а-а. Судьба така. Потом уж я ездила, сын меня возил к памятнику ольшанцам, там, где десантникам, знаешь. Там все фамилии и имена. Я фамилии-то его не знала. А Михаилы там есть, значит мой. Поплакала там, постояла. Бритву его берегу до сих пор. Сам, муж-то мой, ею брился, он тоже воевал, нога вся в ранах, теперь ходить не может. А батько так и не вернулся. Долго я его ждала, чтобы бритву отдать. Но нет, не вернулся… И виноград теперь не тот. Да и не ем его вовсе я. Вот, внучкам везу…

 

Она опять приправила свой платочек и, спохватившись, что сама всё время говорила, отогнала воспоминания, и заголубела глазками:
– А ты сама, деточка, откуда?
– Из Москвы.
– Ну как там жисть, чяжёлая, чи ни?
– Как везде, – сказала я и стала рыться в сумке.
Мы уже подплывали к Очакову.
– Отож, отож. Я и говорю, что они хуже фашистов, как к свиньям к нам…

 

Я не дослушала и вложила в ее сморщенные руки иконку Матроны Московской, которую, наконец, нашла в сумке.
Иконка была увита дивными цветами и виноградием вокруг образа слепой Матронушки. Старушке понравилась. Она разулыбалась во всю ширь своего кругленького личика, благодаря. Мы распрощались до будущего года, как самые родные люди. И правда, виноградие моё, красно-зелёное…

 

Марина ГАНИЧЕВА, главный редактор журнала «О Русская земля»
НА ФОТО: картина С.И. Герасимова «Мать партизана»

 

Сообщение:

*

НОВОСТИ