Доброе имя писателя Короленко

Культура

  20 Апр , 2010

Правительства погибают от лжи… Может быть,

есть еще время вернуться к правде, и я уверен,
что народ, слепо следовавший за вами по пути
насилия, с радостью просыпающегося сознания
пойдет по пути возвращения к свободе.
22 сентября 1920 года. Из письма В. Короленко

 

Прежде ему казалось, что сущность человека предопределена Богом. Что таинственным образом, еще в утробе матери, закладываются навсегда и чудаковатости характера личности, и особенности поведения каждого. Двадцать семь лет тому назад, в далеком 1894 году, на улочке украинского городка Владимир Галактионович случайно увидел уродливое существо, рожденное без рук, с укороченными ногами, которое возили по городу в коляске. Но у этого феноменального человечка прекрасно работала голова, он бойко владел языком. И, главное, страшное увечье не ожесточило его. Кто-то переполнил его поэтичной добротой к миру, прощающей снисходительностью к тем, кто приходили поглазеть на его кикиморство и платили деньгами за такие дикие смотрины. А позднее калека сам щедро делился собранными медяками с нищими, у которых и такие деньги редко водились…

 

Потрясенный увиденным, Короленко тогда за одну ночь написал художественный очерк. И включил в него чудесную фразу, подслушанную у несчастного феномена: «Человек рожден для счастья, как птица для полета». Писатель так и не смог подыскать нужного слова, чтобы передать пережитое несоответствие суровой реальности жизни мечтам искалеченного человека. Между дикой насмешкой природы, отпечатанной в физическом образе изувеченного с рождения юноши, и тем духовным величием, которое она же вложила в его сердце. Поэтому и назвал свое произведение неопределенно – «Парадокс».

 

Зато включенный в него афоризм о счастливом птичьем предназначении человека после публикации очерка в журнале «Русское слово» начал летать не только по русской литературе…

 

Сейчас же Короленко замечает, как непредсказуемо на глазах меняются знакомые люди. Даже хорошо известные ему многие годы. С которыми, казалось бы, не один пуд соли съел вместе, да еще не в обычное время, а в ссылочное лихолетье. Но вот революция, о которой им всем так долго мечталось, не только все перевернула вверх дном в жизни России, но и начала выворачивать души людей на неизвестную сторону. А с изнанки они, оказывается, смотрятся совсем по-другому…

 

Сейчас писателю частенько вспоминался сибирский Тобольск. Одиночная камера в пересыльной тюрьме, куда его поместил жандармский унтер-офицер, озлобленный тем, как Короленко описал в своих публикациях условия и быт царской ссылки по впечатлениям первого пребывания. В его памяти, как в янтаре, так и застыла навсегда узенькая полоска неба, видимая им в уголке окна из той одиночки. Щемящие гудки парохода, похожие на прощальные голоса его товарищей по политической высылке, которых излучина Иртыша уносила еще дальше, в невозвратные места бесконечной России…

 

Тогда среди политических не было деления на русских, украинцев, евреев или другие национальности. Все они чувствовали себя одним народом. И воевали с общим врагом – царизмом. Почему же после победы революции начались бесконечные дрязги между московской властью Советов и Украинской Радой? Почему большевики люто ненавидят бундовцев, хотя среди их правительства чуть ли не каждый второй – еврей?

 

Но главное, как неузнаваемо меняются люди, подступившие к власти. Как удивительно быстро пересматриваются ими нравственные убеждения в зависимости от партийной принадлежности. Видно, соблазн власти – неизлечимая болезнь человечества. И главная его беда…

 

Вот когда в средине марта арестовали Костю Ляховича за работу в меньшевистской организации, Короленко, даже не дожидаясь просьбы младшей дочери, пошел ходатайствовать к председателю Полтавской ЧК. Старался растолковать тому, что его зять Константин Иванович глубоко порядочный человек. Он прильнул к революции еще в девятьсот пятом году. Его преследовали и в годы реакции, и при немцах, когда те оккупировали Украину. У него больное сердце, а сейчас во всех тюрьмах царит тиф. Если он заболеет, ему не остаться на этом свете. Пусть отпустят его домой до суда под расписку о невыезде или под залог. Так в подобных случаях поступали даже жандармы.

 

Председатель ЧК, с которым Владимир Галактионович прежде до переворота не раз стоял рядом на митингах, важно откинулся на своем стуле. Новая кожаная куртка на нем заскрипела, словно у большевика выламывали кости.

 

– Господину Короленко, очевидно, известно, – ответил чекист. – У нас директива из центра арестовать все руководство меньшевистских ячеек… Революционная ситуация не позволяет сюсюкаться… Ни с бандитами, ни с интеллигентами… Нам сейчас не до судов…

 

Писателю так и не удалось убедить чекиста в необходимости выпустить Ляховича, пока будет расследоваться его дело. Чем же новая власть, думалось Короленко по дороге домой, лучше прежней? Сквозь кожу, которую нацепили на себя ее начальники, нормальные мысли не воспринимаются. Жандармы хоть делали вид, что пекутся о соблюдении конституции.

 

Через две недели зять в тюрьме заразился сыпным тифом. Уже больного, почти без памяти от высокой температуры, его привезли в дом Короленко. А через неделю Ляхович умер…

 

Но если бы беда и невежество исходили только от местного руководства, писатель с такими перегибами еще как-то мог бы смириться. Только все горе в том, что подмечаемые им несуразицы начинаются сверху. Они вытекают из самого Кремля. До революции он в таких случаях не молчал. Не боялся говорить о нелепостях царского правительства в газетах, журналах. Только большевики быстро выкорчевали политическое разнообразие. У них теперь вся пресса с одним лицом. А ведь Бог или природа не зря создавали и праздничную розу, и будничную ромашку. И даже – колючий кактус…

 

Поэтому он и взялся писать откровенные письма Луначарскому. Тому тоже приходилось бывать в ссылках. А ничто так не сближает людей, как совместные беды. Кроме того, с Анатолием Васильевичем они знались давно. Когда тот в прошлом году побывал в Полтаве, они смогли даже поговорить с глазу на глаз. Короленко не постеснялся обратить внимание наркома на то, что хотя большевики формально отменили смертную казнь и ввели новый термин – «высшая мера наказания», никогда на Полтавщине расстрелов без судов не производилось столько, как сейчас… На примеры, которые приводил писатель, собеседник хмуро отмалчивался…

 

Владимира Галактионовича прельщала в наркоме не только истинная революционность, глубокая интеллигентность, которая дается не столько большими знаниями, сколько складом души. Как писатель он высоко ценил хорошее чутье Луначарского на слово и художественный образ. Но главное, тот уже много лет регулярно общается с Лениным. И значит наверняка сможет передавать тому и его послания, и про все беспокойства, о чем было переговорено ими…

 

Шесть нелегких писем писались четыре месяца. Не только потому, что Короленко основательно приболел и чувствовал себя отвратительно. Другим была прикрыта истинная причина. Уж очень разбегались с правящими москвичами его взгляды на перемены в России и на то, что он видел вокруг себя в родной Украине …

 

Ну, спрашивается, разве можно было так торопливо разрушать естественный порядок труда, который годами складывался в деревне? Домовитых, хозяйственных кулаков ведь не из-за границы прислали. Они в личную землю корнями вросли, и свой достаток собственным горбом зарабатывали. Нахлынувший на страну голод и бестоварье не погодной стихией вызваны, а хозяйственной. Разноголосье прессы и высказываний еще можно придушить. А без свободы торговли и частной инициативы заглохнет и село, и промышленность. Внезапного коммунизма не бывает. Его нельзя внедрить винтовкой. И преступный обман – втолковывать массам, будто богатые и есть главные бандиты на земном шаре… Не равенство, а только высокая духовность и интеллект смогут обеспечить человечеству благополучие.

 

Крестьян и солдат не накормишь разговорами о мировой революции. Перед глазами Короленко стояла сцена, свидетелем которой писатель стал случайно.

 

К их двору примыкал дом и приусадебный участок местного помещика. Тот вместе с белой армией подался в зарубежье. В брошенном здании разместился отряд красноармейцев. Из-за нахлынувшей голодухи и солдат питали не густо. По базарам и хатам они самостоятельно подыскивали дополнительную кормежку. В помещичьем саду поспели орехи. Солдаты, вооружившись всякими палками и железяками, бросали их вверх, чтобы сбивать плоды. Набивали орехами карманы и сыпали их даже за пазуху. Такой варварский сбор урожая уродовал крону деревьев, ломал молодые ветки. Неловко запущенная железяка угодила в окно. На «взрыв» рассыпавшегося стекла вышел комиссар отряда. С худой страдальческой физиономией. С мотыльком красного банта на серой папахе. Несколько минут тот сосредоточенно наблюдал за вороватой суетой солдат во дворе и произнес:
– Что же вы, олухи, губите сад? Это же достояние все теперь ваше…

 

На что один из солдат находчиво откликнулся:
Воно буде наше,
Якщо в пузі – каша.
Коли ж нема, що жрати,
Навіщо нам це мати…

 

Остальные одобрительно засмеялись. После этого случая Короленко долго мучил себя вопросом: неужели окружение Ленина не понимает, что крестьянские и пролетарские коммуны может скреплять не уравниловка в правах владения собственностью, а только реальная возможность быстрого повышения благосостояния народа?

 

Писатель в душе даже жалел Ленина и его команду большевиков. Одно дело, когда ты плывешь четко выбранным курсом и перед тобой одна задача: разрушить прогнивший строй, чтобы взять власть в свои руки. И ситуация сразу меняется, если главная цель достигнута. Теперь капитану нужно обеспечить команде счастье на том берегу, куда она прибыла. А счастье-то каждому ее члену видится по-разному… Значит, пока не поздно, экономику и политику страны нужно поворачивать в другую сторону.

 

О таких беспокойных мыслях он и написал Луначарскому. Уже больше года как отправил последнее письмо. Поэтому каждый день встречал почтальона с нетерпением. Знакомые, протоптавшие дорожку в Кремль и к новому правительству, заверяли, что наркому просвещения короленковские послания доставлены. Но среди груды писем и газет, которые утром и вечером приносили домой писателю, не было нужных известий.

 

Зато в московской прессе появилась статья Луначарского о его визите в Украину и разговор с Короленко. В ней нарком нафантазировал, будто Владимир Галактионович восхищается заботой большевиков о детях, стариках, и в целом, мол, известный всему миру гуманист стоит на советской платформе. Но ни слова не говорилось о той бессмыслице в хозяйственной политике, нарушении прав и демократии, на которые он указывал ленинцам. Такую ложную белиберду перепечатали столичные украинские «Известия» и даже местная полтавская газета угодливо растиражировала бред наркома.

 

Короленко направил возмущенные письма в редакции этих газет. Но от них – ни привета и ни ответа.
– Ну, разве так можно?.. Это же черт знает что… Такую галиматью людям нести… – сердился вслух писатель при просмотре прессы.
– Папа, успокойся, – уговаривала старшая дочка. – Кто сейчас читает газеты? У людей головы забиты другим.

 

– Не-е, доню, – возражал Короленко, – Понимаешь, с запачканным именем человек не может быть счастливым. Даже если он будет сыт, а природа его одарила крыльями.

 

И вдохновленный тем, как внимательно слушала дочка, развивал свою мысль дальше:
– Я пониманию, можно у владельцев, заради всеобщей справедливости, отбирать и передавать в собственность рабочим и крестьянам фабрики, заводы или поместья… Но, ответь мне, милая, кто дал право большевикам экспроприировать у человека доброе имя?..

 

Старик негодующе поднимал вверх обе руки. Дочка отчетливо видела, как недавно еще такие крепкие руки отца сейчас тряслись. То ли от возмущения, то ли от немощи…

 

Потом он засел за пишущую машинку. Почти всю ночь она стучала пулеметом. Обеспокоенная дочка несколько раз заглядывала в комнату отца. Видела его воинственно всклокоченную бороду над машинкой. Сосредоточенное лицо с глубокими морщинами на лбу, похожими на волны, которые всколыхнули мысли, укрытые под седым шатром головы…

 

Утром Короленко попросил сварить ему клейстеру. Налил приготовленный клей в пустую коробочку из-под чая. Цветастая жестянка была с удобной крышечкой на петлях, плотно закрывалась и походила на миниатюрный сундучок. Писатель захватил с собой кисточку, напечатанную ночью пачку листовок с протестом по поводу статьи наркома, исковеркавшей его мысли. И пошел расклеивать их по городу.

 

Жесткая бумага не очень хорошо прилегала к коре деревьев. Поэтому старику приходилось ее придавливать руками и ждать, пока клей схватится. А вот на обструганные столбы листовки ложились сразу и держались крепко, как горчичники, вытягивающие хворь из больного тела…

 

Молва о необычном обращении Короленко быстро разнеслась по Полтаве. Люди останавливались у столбов и деревьев. Внимательно разбирали нечеткий шрифт старенькой пишущей машинки. Через несколько недель осенние дожди размочили клейстер. Порывы ветра содрали и разнесли по улицам последний труд писателя.

 

В декабре не стало и самого Владимира Галактионовича. На его гражданские похороны пришло полгорода. Делегации от рабочих и профсоюзов, даже красноармейские части. Но по просьбе семьи, передавшей последнее желание почившего, никаких выступлений и речей у могилы не произносили. Зато тишина прощания сильнее слов и музыки подчеркнула значимость происшедшего.

 

А семья писателя, к удивлению знакомых, как самую дорогую реликвию, еще многие годы сберегала простую жестяную баночку из-под чая. Она походила на маленький цветастый сундучок, с которым больной Короленко ходил по городу, чтобы защитить свое доброе имя.

 

Илья СТАРИКОВ

 

 

Сообщение:

*

НОВОСТИ