Ласточкин дом

Культура, Новости

  28 Авг , 2010

Ясный полдень. Солнце играет на небосклоне над степью. Чуть поднялся ветерок и все ожило. Пчелы загудели. Залетный майский жук прошелся тяжелым бомбардировщиком над головой и гулом оркестровой ямы загудели цикады. Рядом с беленькой хаткой, где я остановилась на постой, тянется провод, поддерживаемый деревянной стойкой. Я сижу на крыльце и лениво оглядываю все вокруг. Передо мной хозяйский огород. Помидоры наливаются ярой краснотой, морковка выбросила свои зеленые метелки и уже торчит краем из земли, пытаясь, как та девица, вытащить себя за косу из темницы на улицу. Яблоня небольшого росточку согнулась под налившимися соком плодами. Абрикосы оранжевыми дольками затерялись между листьями… Все это можно рассматривать часами, лениво обмахиваясь от жары, и мысли плавно текут по дорожкам огорода, к цветнику, к квакающим лягушкам над прудом, и дальше ввысь к небу, к голубизне с белой проседью облаков, еще выше, выше, выше…
Однако вот голубизну разрезали черные серпики крыльев… Это ласточки ныряют над тобой вверх-вниз, вверх-вниз, и ты едва успеваешь взглядом за ними. Ленивую ломоту как рукой сняло, за ними не уследишь, да и хочется вникнуть в их переговоры, о чем они там?
– Чивирк! Куда полетим?
– Чивчивирк! Может присядем здесь?
– Думаешь, малыши уже устали?
– Чивирк, а как же? Видишь, они складывают крылья не так.
– Хорошо, тогда давайте посидим здесь, остынем, почистим перышки…
И вот они уже устроились на толстом черном проводе напротив меня. До чего же красивое Божье создание – ласточка. У нас на Украине зовут их по-доброму, ласково, нежно – ластивки.
Во всюду звучащей песне «Черемшина» есть такие строчки:
Знов зозулі голос чути в лісі,
Ластівки звили гніздечко в стрісі,
А вівчар жене отару плаєм,
Тьохнув пісню соловей за гаєм.
До чего дивные звуки и слова в украинских песнях. Зозуля – это кукушка. Её опять слышно в лесу. Ласточки свили гнездо в стрехе. Пастух гонит стадо. И соловей «тёхнул» песню за лесом.
А в русской поэзии ласточка навсегда слилась со строчками:
Ласточка с весною в гости к нам летит…
Но уже разгар лета, июль, и они прилетели ко мне развеять мою лень-тоску, поговорить о былом и показать свое молодое потомство. Всякая мать гордится своим произведением, вот и сейчас – фьюить! – и мама-ласточка клювом подтолкнула малыша, чтобы он уселся поудобнее и уцепился покрепче лапками за провод.
Непоседы, они долго не могут застывать на одном месте, едва присели, опять всколыхнулись, затрепетали крыльями, там ухватили мушку, там острым клювиком поддели мошку, сунули в рот малышам, по-базарному зашумели, загалдели, вытянув серпиками крылья, прочистили их, убирая невидимые пылинки.
Смотрятся они нарядными, праздничными в своих темных фраках с фалдами, которые отливают лакированным блеском. Изящество во всем – в абрисе фигурок, в движении, в повороте маленькой, аккуратной головки. Есть маленькие, круглые птички, пушистые и мягкие, а есть такие аристократки – изящные. Моя бабушка, помню, никогда не говорила о женщине – красивая, это было что-то такое неопределенное, расплывчатое. Для означения женской красоты у нее было два слова – изяшная и интересная. Причем «изяшная» именно через шоркающее «ш», как будто балерина порхнула по сцене. Так же можно сказать и о ласточке-дворянке. Изяшная и интересная. По шейке – гофре иссиня-черное, и в минуты, когда падает на них луч солнца, засияют они ожерельем из сапфиров чистого темно-синего электрик цвета.
– Где ваш дом, мои чудесницы? – спрашиваю их, перебивая родительский гомон.
Не видно на нашей хатке никаких следов их наляпанного, но такого уютного, серебристо-серого ладного гнезда.
Меня никто не слышит, родительские хлопоты поважнее любого другого вопроса.
– Эх вы, непоседы, да еще и гордячки!
…Иду в центр хутора Покровского. Там магазин, правление, памятники погибшим односельчанам и тем, кто сражался за эту землю. Там же стоит и храм.
По проводам вдоль песчаной дороги, а асфальтовой здесь, слава Богу, нет, оттого и светится коса тем светом неисхоженности и нетронутости человеческой, а так бы давно здесь все испоганил главный зверь на земле – человек, на сверкающих электрических ниточках расселись поудобнее, в нотном порядке мои подружки-ласточки. Расселись, но на одном месте не сидят, качаются, перебирают лапками, цепко захватившими тонкую опору, гомонят и перебрасываются чивирками.
Издалека видна церковь, словно греческий корабль, раскинувшая крылья, она действительно построена по византийским образцам – длинный неф, красный кирпич, впереди прилажена к кораблю колоколенка, высокие стрельчатые окна по бокам, которые заканчиваются крестами.
Церковь восстанавливают. Совсем недавно здесь еще было разорение и запустение. Восемь лет назад, когда мы впервые бродили вокруг нее, рассматривая диковинные стены, силясь представить, как здесь все было: сохранились только боковые опоры стен, крыша отсутствовала, все вокруг покоробилось от пожара, а внутри росла заблудшая трава, и все было облюбовано в разных закутках ласточками. Казалось, что многие годы уйдут на восстановление. Мы гадали, как же называлась церковь, и, быстро сообразив, радостно друг другу открывались:
– Ну конечно же, церковь могла быть только Покровской, Покрова Пресвятой Богородицы, ведь хутор до сих пор, с суворовских времен зовется Покровским.
Потом уже увидели прилаженную наверху иконку Покрова. А через год здесь уже висела табличка, что церковь эту построил Суворов.
Вот она – кинбурнская слава – лежит в разоре. Суворов велел построить деревянную церковь, в ней он и молился, когда турки высаживались на Кинбурн, чтобы предотвратить взятие Очакова. Суворов не спешил, несмотря на поступавшие каждую минуту донесения о продвижении турок к крепости. Он велел отслужить литургию до конца, а потом только, помолясь, отдал приказ крушить турка. На Кинбурне он получил несколько ранений и одержал невиданную победу.
Церковь перестроили и сделали кирпичной. Потом уж в годы ненависти спроворили из нее клуб, была там и библиотека. А в годы нынешнего разорения кто-то поджег что-то на чердаке и крыша рухнула, ремонтировать всем казалось ненужно и дорого, потому что клуб тот и библиотека тоже стали никому не нужными, все истлело и обвально покатилось вниз, наступили времена крушения великой страны.
Так что присматривали за церковью одни ласточки, которые веселым гомоном оживляли заброшенность и какую-то угрюмость этого святого места.
Через несколько лет вдруг неожиданно заоживело все вокруг, пошла работа, начали ладить стропила для крыши, появился здесь батюшка отец Елевферий, монах, сейчас он уже игумен.
А ласточки все чертили свой пригляд над церковью.
Она оживала, наполнялась звуками, молитвой. Все ладилось основательно, чинно, так, как умеют на Украине – по-хозяйски добротно, на многие годы. Еще крыша, которую сложно было сделать в один присест, была не зашита, а служба правилась, и ласточки залетали как к себе домой, прислушиваясь к густому голосу батюшки и стараясь приладить свои песни к звукам молитвы. Это был их дом.
Потом, на следующий год, уже вознеслась крыша, а внутри храма начали все способить для доброй службы, и батюшка с гордостью рассказывал, что удалось найти щедрых людей, кто дал денег на теплый пол и штукатурку. А ласточки теперь залетали в храм через главный, центральный вход, впархивали в алтарь, перекликались с батюшкой, делали почетный круг по храму и вылетали в распахнутые боковые двери.
Прошел еще год и внутри храма засияла настоящая красота, да и тех, кто приходил на службу, стало много. Здесь и отдыхающие, и местные жители. Кто-то украшает иконы своими цветами, кто-то прикладывается перед началом службы. Вот святой праведный воин Феодор Ушаков, которого радостно видеть в суворовском храме. Вышитая икона Богоматери на голубом фоне сияет чудным ликом. Икона Иоанна Русского… Уже обозначен иконостас, но на него еще собирают деньги. Стены храма празднично белые. Пол блестит светлой плиткой.
Чуть только открылись двери и влетели две ласточки – сделали облет, юркнули в алтарь. Батюшка Елевферий вышел на амвон, захлопал в ладоши, и ласточки тотчас покинули храм.
– Ну давайте, давайте, милые! Все! Все! Выходим!
– Батюшка, неужели они знают, что надо вылетать?!
– Да что вы! Они такие умницы – все знают. Раньше я им говорил только слово, и они перед причастием сразу покидали алтарь.
Батюшка расстроено вздохнул.
– Теперь надо совсем отучать, а то привыкли. А ремонт, знаете, сколько стоит – и стены, и пол вышло аж пять тысяч долларов.
Так ласточки отучились летать по храму. Вернее, их и отучать не пришлось, как будто они сами поняли, что гнездо Божье обустроено и это теперь полноправный дом, как и их гнездышки, а потому не стоит в него залетать. В доме уже появился Хозяин.
Но ласточки не покидают этого места. Дом есть дом. Вокруг приладили свои гнезда и встречают тех, кто приходит в суворовскую Покровскую церковь, сидя на проводах и сопровождая всех своим внимательным взглядом глаз-бусинок и приветливым и приютным чивырканьем.
В этом году храм все краше, внутри стоит куполок-бусинка в серебристых чешуйках для колокольни, батюшка в проповеди чает, что скоро здесь наладится и колокольный звон, который будет будить души людей к покаянию и созывать на службу. Слева от храма, рядом со старой шелковицей уже заложен братский корпус, это станет подворьем монастырским, означены и границы церковной ограды и, главное, уже слажен прекрасный иконостас.
Во время службы нет-нет я и поищу глазами ласточек, кажется, что вот сейчас влетит молнией в дом Божий серебристо-черная птаха и скроется в алтаре…
Марина ГАНИЧЕВА

Сообщение:

*

НОВОСТИ