Тычиновская триада

Культура, Новости

  23 Ноя , 2010

В Николаевском издательстве Ирины Гудим готовится к выходу в свет новая книга профессора Ильи Старикова «Таинства истории». В нее, кроме рассказов и лирико-философских миниатюр, включены историко-психологические новеллы о видных ученых, писателях, художниках, общественных деятелях.Книжка интересно оформлена художником Александром Ипатьевым. Читатели «Рідного Прибужжя» уже знакомы с некоторыми произведениям Ильи Старикова, которые публиковались в нашей газете. Они, как правило, вызывают большой интерес. Сегодня в нашей газете – новая новелла из готовящейся книги.

Летняя сессия на нашем заочном отделении филфака Ростовского университета клонится к закату. Осталось несколько последних денечков. Как всегда, под занавес деканат подвинул не профильные, второстепенные предметы. В душной аудитории, раскаленной июльским солнцем, мы слушаем курс «Литература народов СССР». Стареющий доцент рассказывает про творчество советского украинского классика Павла Григорьевича Тычины. Когда лектор поварачивается к доске, чтобы что-то на ней написать, мы видим два серых пятна на его рубашке. От пота она прилипла к лопаткам, кажется истертой и как бы наглядно иллюстрирует, сколь нелегок сам поэтический труд и педагогическая работа по его разбору.

Мысли и выдержки стихов, которые приводит доцент, такие же серые и застарелые. Он часто заглядывает в свой конспект, речь его нетороплива, словно тоже разморена зноем, и дико контрастирует с содержанием и музыкальной тональностью цитруемого:
Ми тривожим стратосферу,
Атомне ядро і сферу –
О прекрасний час!
Неповторний час!

В аудитории от стола к столу путешествует страничка с ядовитыми остротами по поводу творчества классика, узаконенного партией:
А Тичина пише вірші,
Та все гірше, та все гірше…

Чуть ниже еще добавка уже другим почерком:
У Тичини гарна п’єса.
Тільки жаль – нема Дантеса…

Написано уже не обычной, а шариковой ручкой, но тема – та же:
В мене трактор –дир-дир-дир,
Бо Тичина – бригадир…

Подобными шуточными куплетами заполнен почти весь листок. В стране уже начало шестидесятых. Писать о таком газеты еще не решались, но стихийный студенческий самиздат уже позволял себе кое-что. Из группы в группу пока шепотом передавалась молва о профессорах, вернувшихся после реабилитации в наш университет, и которым разрешили читать свои курсы опять. Поименно мы их не знали, но уже многие прочли в «Новом мире» про Ивана Денисовича. Поэтому все, кто побывал в лагерях, виделись нам людьми необыкновенными.

Вместе со своим другом-сокурсником, писавшим стихи на украинском, мы отслеживали по журналам и газетам все новинки громкоголосых молодых поэтов: Евгения Евтушенко, Роберта Рождественского. С радостным удивлением обсуждали модерную архитектуру и образность стихов Андрея Вознесенского. Те прямо говорили про то, о чем все мы еще недавно только шептались на кухнях. По вечерам слушали Булата Окуджаву, который пел не о партии, не о героическом подъеме целинных земель, а о самом будничном… И сообща горевали, почему ничего подобного нет в нашей украинской прессе. Иногда друг читал мне свои новые вирши. Если я журил их за расплывчатость основной мысли, он отбивался так:
– О, бачу, ти теж затичинився…

Здесь уместно хотя бы несколькими словами рассказать о Ростовском-на-Дону государственном университете, в котором мы учились. И город, и наш вуз имели свою особенность. Ростов одним своим краем прислонился к России. С других сторон его обступали украинские и кавказские земли. Поэтому в то время на улицах и в аудиториях этого города русская речь переплеталась с украинской мовой. В нем были целые районы, где жители говорили на армянском или грузинском. Университет тогда носил еще имя Жданова. Того самого, Андрея Александровича, который громил Ахматову, Зощенко, Прокофьева, Шостаковича и многих других гениальных авторов, посмевших хоть чуточку отойти в сторону от закаменевших законов соцреализма.

Зато в аудиториях нашего университета ходил и Александр Солженицын. Он успел закончить его перед самой войной. Правда, мы узнали об этом уже гораздо позже. Как и о том, что, оказывается, наш вуз еще в 1915 году был эвакуирован из Варшавы, когда немцы подошли к городу. До этого он более ста лет действовал в Польше, где был создан по решению императора Александра Первого…

А в тот день преподаватель, читавший нам лекцию о Тычине, неожиданно покинул кафедру. Прошел по проходу между столами и взял листок с комментариями, который путешествовал по аудитории. Пробежал по нему взглядом. Помолчал. После паузы, не повышая голоса, произнес:
– А мы в лагере уважали раннего Павла Григорьевича…

Уже никуда не заглядывая, по памяти, он стал читать притихшей аудитории:
І Бєлий, і Блок, і Єсенін, і Клюєв:
Росіє, Росіє, Росіє моя!
…Стоїть сторозтерзаний Київ,
і двісті розіп’ятий я.

А дальше – совсем неожиданное:
З гори вона збігла і гола лягла, –
не знає, не знає, не знає чому –
жагуче коліна сумні розняла
і сонце приймає, як мужа.

***

Случайно подсмотренная картинка, оказывается, запала в память. Павел Григорьевич недавно во время обычной утренней прогулки по ближайшему скверику подметил красивую женщину с собакой. По давней привычке он сразу же перевел первое впечатление в цветовое восприятие. И определил незнакомку как черно-красную. Она строго вышколивала свою молодую овчарку.
Подростковое любопытство, неопытность и радость от нового дня бурлили в собаке. Не давали покоя. Но стоило неопытному псу чуточку забежать вперед, как следовал хлесткий окрик:
– Рядом!

Если собака засматривалась по сторонам или хоть на полкорпуса отставала от хозяйки, сильный рывок за ошейник подтягивал ее к ноге:
– Рядом!
Но больше всего в то утро Тычину потряс взгляд овчарки. Когда он проходил мимо, их глаза случайно встретились. В умных карих очах пса уже осело грустное понимание обязательной необходимости подчинения. Но еще больше старика поразила мудрая собачья жалость к своей властной хозяйке, не понимающей, что она совершает…

На такой взгляд он в своей жизни уже когда-то наталкивался. Поэтому даже замедлил шаг, чтобы вспомнить, где и когда. В памяти, словно притопленный поплавок, быстро всплыл из пучин прошлого 1923 год. Вымученные глаза старшего брата Евгения. Тогда ему чудом удалось вытащить его из застенков ЧК. Брат попал туда за защиту украинской церкви. Тычина стал умолять его порвать с церковным хором. И вообще, больше в храме не появляться. Советская власть, убеждал он, не любит тех, кто открыто поклоняется Богу и мечтает о независимой Украине… Евгению лучше устроиться на работу в школе и поменьше витать в небесах… А брат от неожиданности смотрел на него точно так, как встретившаяся овчарка…

После того разговора Евгений все-таки перешел преподавать украинский язык и литературу. Но под впечатлением от пережитых волнений за брата страх, видно, так и осел навсегда. А после того как один за другим стали исчезать по ночам его друзья – он сам даже не заметил, как начал писать по-новому.

Казалось бы, слова лились из сердца, а получалось как по заказу. Но, главное, испарилось то радостное ощущение свободы, в котором он купался в те годы, когда рождались «Солнечные кларнеты». В молодости в одном из стихотворений он признался: «Блакить мою душу овіяла». Теперь синеву заменили совсем другие краски…

В юную пору писание стихов походило на купание в море. Когда окунаешься с головой в творчество и словно физически чувствуешь, как скрытая мощь волн фантазии легко поднимает тело и несет его уже по своему усмотрению. Может быть, к спасительному берегу, а, возможно, и – на смертельные камни… Или в бездонную глубину… Такая неопределенность действовала как наркотик. Но без этого, видно, не рождаются ни настоящие стихи, ни сокровенные мелодии, ни таинство красок на полотнах художников.

Если такого нет, появляется то ощущение овчарки, вынужденной идти всю жизнь рядом с хозяйской ногой, которое он подметил в недавнее утро…
Нет, он не сомневается, год от года его поэтическое мастерство растет. Теперь запросто может в нужном месте символично сломать строку, чтобы заставить читателя подумать, отчего неожиданно споткнулся поэт. Умело пропитывает нужные слова краской и звуком. Легко подбирает свежий ритм, соответствующий идее стихотворения. Но почему куда-то исчезла бездонность мысли?.. Многоплановость чувств и образов, как бывает в настоящем искусстве?

На книжных полках в его кабинете накопилась длинная стопка различных сборников и томов, изданных за то время, пока он ходил в депутатах и сидел в министерском кресле. Но когда в одиночестве перелистывает многое из написанного в последние десятилетия, не раз испытывает чувство, похожее на спокойную брезгливость. Как к нежеланной женщине после случайной близости…

По-настоящему радует только одна тоненькая книжица в шестьдесят две страницы. Тот, заветный сборник «Соняшні кларнети», который вышел в Киевском издательстве «Сяйво» в 1918 году и, действительно, засиял в мире украинской поэзии. А солнечная музыка тех кларнетов, озаренная революцией, вопреки всему слышится ему до сих пор…

Неудовлетворенность личным творчеством начала одолевать еще в Харькове, когда он поселился в новом доме «Слово», построенном украинским правительством специально для писателей. Друзья, намекая на подслушки НКВД, горько пошучивали, мол, неизвестно, как отзовется каждая буква, произнесенная в этом «Слове»…

Первое время отсутствие радости от написанного и публикуемого объяснял себе особой индустриальной аурой новой столицы. Не прикипел он душой к ее слобожанскому краю, где даже украинское слово не очень часто услышишь. А вот к Киеву прильнул сразу. Будто и родился на его улицах. Ему нравился широкий шарф Днепра, что обвивал город. Зеленая бахрома деревьев вдоль Владимирской горки у одного берега. Его камышовая тесьма с прорехами озер с другой стороны. Здесь природа, воздух, даже зелень деревьев и травы напоминали родную Черниговщину. Да, он нашел нужные слова о чувстве родной семьи, которое выращивает советская классовая солидарность. Но разве оно выкорчевывает державинское ощущение сладости и приятности дыма отечества?

Нынешним начинающим литераторам повезло. Они позволяют себе говорить и писать такое, о чем еще недавно боялись даже подумать. А сколько умных глаз в университете на его курсе появилось сейчас. Чуть в обществе потеплело, и они как подснежники пробиваются к солнцу… Поэтому он и приглашает к себе в дом студентов по вечерам, чтобы было с кем душу отвести. А если те по горячности начинают перебирать с откровенностью, старается отвести от жарких тем. Кривит физиономию, чтобы догадались сменить пластинку. И только на лестничной клетке или на улице вслух признается в их правоте…

Ничего, пусть думают про него, будто запуган и труслив. Он не боится и шутом выглядеть. Когда-нибудь разберутся, что к чему… Он-то стреляный воробей. Знает, что оттепели долгими не бывают. А если, не дай Бог, опять возвратятся заморозки, то при теперешней технике Аскольдовые могилы пол-Украины покроют… (В 1918 году П.Г. Тычина опубликовал свое стихотворение «Памяти тридцати», посвященное бойцам киевского студенческого отряда, погибшим в бою под Крутами с войсками Советской России и похороненным позднее на Аскольдовой могиле. В стихотворении были и такие строчки:
На Аскольдовій могилі
Український цвіт! –
По кривавій по дорозі
Нам іти у світ.
)

***

Студенческая пора и лекция по «Литературе народов СССР» вспомнились мне, когда взял в руки тысячестраничный том «Розстріляне відрождення», составленный Юрием Лавриненко. Открывается он подборкой поэзий из раннего творчества Павла Тычины. После трех вступительных звездочек увидел знакомую еще со школьных уроков строчку «На майдані коло церкви революція іде». Прочел стихотворение раз. Потом еще. И еще. Каждый раз все больше удивлялся поразительной глубине и многообразию символики, которая приоткрывалась мне в четырех четверостишиях молодого пророка.

Только очень талантливые поэты в состоянии заглянуть в будущее:
На майдані коло церкви
Революція іде.
– Хай чабан! – усі гукнули, –
за отамана буде.

Разве не напоминает нам описанная картина то, что не столь давно видели многие украинцы на помаранчевом майдане Киева или наблюдают на подобных сборищах в других местах? А короткие выкрики «Хай чабан! – усі гукнули, – за отамана буде» сразу будят в памяти знакомые дикие возгласы одурманенной толпы «Ю-щен-ко!.. Ю-ля!.. Я-ну-ко-вич!..».
Правда в наше время на месте чабана оказываются люди с высшим образованием. Все-таки есть прогресc…

Прочел вторую строчку еще раз и заметил, что поэт для поддержки нужного ритма стиха неправильно ставит ударение в слове «отаман». Разве случайно? Скорее всего, он так молчаливо желает подсказать нам, читателям, о неизбежности ошибочности выбора майдана, где решения принимаются таким образом…
Кстати, а чем занимаются чабаны по жизни? Правильно, пасут стада… Чувствуете еще один важный намек поэта?

А вот следующее четверостишие:
Прощавайте, ждіте волі, –
Гей, на коні, всі у путь!
Закипіло, зашуміло –
тільки прапори цвітуть…

Разве не чувствуется скрытая ирония и в обещании скорой воли, и в этом пренебрежительном – «Гей»?
А зарисовка «тільки прапори цвітуть» сразу вызывает в памяти телевизионные картинки с морем оренжевых, бело-голубых и стягов других расцветок, которые мы и сейчас видим при трансляции всяких майданных событий…

Заканчивается описание революции так:
На майдані пил спадає.
Замовкає річ…
Вечір.
Ніч.

Безмолвие и мрак – вот каков неизбежный финал всяких переворотов и мятежей, предупреждает своих читателей поэт таким описанием. И ставит точку после конечного, короткого, но многозначтельного слова – ночь.
Как удалось молодому выпускнику духовной семинарии из небольшого села на Черниговщине постичь эту мудрую истину, одному Богу известно.
Вот тебе и тычиновский дыр-дыр – бригадир, который нам задолдонили в школе…

Те, кто сталкивался по литературным делам с Павлом Григорьевичем в советское время, часто вспоминают о нем, как о человеке сломленном и запуганном. Отчаянный Василь Стус, исследовавший феномен Тычины, пришел даже к выводу, что гениальный поэт под прессом своего времени вынужден был согласиться взять на себя роль королевского шута. За что и оказался покаранным славою, которую щедро даровали ему партия и правительство.

Но после недавнего прочтения «На майдане…» и других ранних поэзий Тычины я засомневался в справедливости подобных оценок поэта. Ведь, даже занимая высокий пост Председателя Верховного Совета Украины, он, в отличие от многих известных русских и украинских писателей, не явился на заседание Президиума правления Союза писателей СССР, когда рассматривалось дело Бориса Пастернака, связанное с присвоением тому Нобелевской премии по литературе.

Прослышав о таком факте, я даже пошел в областную библиотеку, попросил принести «Правду» за 1958 год. Страницу за страницей листал в пустовавшем зале мягкие пожелтевшие скрижали газеты пока не нашел в октябрьском номере развернутую информацию о писательском пленуме. Но среди фамилий тех, кто явился тогда осуждать нобелевского лауреата и требовавших исключить его из Союза писателей, Павло Тычина, не значился.

Илья СТАРИКОВ

Сообщение:

*

НОВОСТИ