Поздние прогулки Виктора Гюго

Культура, Новости

  18 Дек , 2010

Для Гюго, которому шел восьмой десяток,
не было ничего необычного, например,
в том, что он мог заниматься сексом
с молодой проституткой рано утром, с какой-нибудь актрисой
перед обедом и с известной куртизанкой вечером.

Из Интернета

До сих пор Виктор Гюго так и не мог разобраться, что пробуждает в нем Это. Отчего Оно просыпается где-то в глубине его тела, начинает всплывать и заслоняет собой все остальное. Даже неудержимое с детства стремление переливать на бумагу то, что проносится в голове. Такая наплывающая пелена страсти мешает думать о чем-то серьезном, тянет к постели.

Но он уже знал точно: пройдет немного времени и бьющаяся в голове кровь затихнет, а пережитый очередной прилив похоти, созревший и выплеснутый его телом, отзовется звоном необычных рифм в стихах и поэмах. Причудливыми поворотами судеб его романтических героев новых пьес, повестей и романов.

Нечто подобное он много раз наблюдал на островах Джерси и Гернси, куда правительство высылало его из Франции за слишком вольнолюбивые мысли и поведение.
Там он мог часами зачарованно смотреть, как на глади вод Ла-Манша непонятно откуда вздыбливается мощь океанской волны. Стремительно несется к береговым скалам, чтобы удариться о черную красоту камней и осесть белой пеной… И так раз за разом… День за днем…

И, бессомненно, думается Виктору, совсем не случайно происходящее внутри его тела напоминает морскую стихию. Ведь все живое на этой Земле тоже вышло из вод океана. Может быть, именно так из непознанных глубин жизни пробивается в человеке предначертанная Богом возможность и необходимость ее продления…

Это, просыпающееся в нем пламя, и выгоняло Гюго на поздние вечерние прогулки по улицам Парижа. На восемьдесят первом году жизни он похоронил свою Жюльетту Друэ, которая более полувека заменяла ему и жену, и любовницу, и самого верного друга. Теперь, как и в молодости, Виктор приобрел грустную свободу в выборе своих увлечений.

Хотя и в прежние годы он не очень-то чувствовал себя пленником Гименея. Но теперь мог регулярно открыто прохаживаться по местам, о которых знали многие мужчины столицы. Где кучками и в одиночку собирались женщины, готовые за небольшую цену запросто потушить огонь, так будораживший уже немолодого писателя. Вот и сегодня Виктор несколько раз неторопливо под светом включенных газовых фонарей проплыл в одну и другую сторону квартала. Ловил на себе поджидающие, охотничьи взгляды женщин. Но ни одна не зацепила его внимание. Он себя изучил: подобные зацепки у него длятся недолго. Бывало – всего несколько встреч. Пока вспыхнувший интерес не рассосется.

Но он не мог ложиться в постель с женщиной без такого притяжения. Виктор твердо был убежден, что женщины и их возможности до конца непостижимы, подобно звездам. А утверждать, будто в темноте все они одинаковы, могут только те, кто редко спал с любовницами. Бог знает почему на этот тип отношений между мужчиной и женщиной осел негативный отпечаток. Люди не чувствуют, что даже в корне самого слова «любовница» заложено понятие того главного чувства, которое, пусть хоть и ненадолго, но быстро роднит людей. В любви сближает людей не только гармония встретившихся душ, но и тел… Только это почему-то не принято воспевать. А он может о таком судить уверенно. У него же по этой части опыт достаточный…

Однажды, когда они в очередной раз из-за взаимной ревности повздорили с Жюльеттой, та сгоряча бросила ему в лицо тетрадь. В ней он два года вел учет своих ежедневных хозяйственных расходов. Там же записывал и имена женщин, на которых ему приходилось тратиться. Жюльетта, которая всю ее жизнь и была его настоящей женой, насчитала таких записей больше двухсот. Это позже, с годами, она смирилась с тем, что истинные гении отличаются от других во многом…

А вот Адель простить такого ему не могла. Их брак не скрепили ни дети, ни то чистое чувство первой любви, которым они сообща пылали в юности.
Эти две главные женщины его жизни оказались разными не только в постели. Для жены его творчество было только источником материального благополучия. Семейного, ее личного, их детей. Не понимала она из-за своей ограниченности и причин его частых увлечений. Обзывала во время ссор двуликим. Мол, в своих стихах, пьесах и романах он мечтает о чистой любви, старается выглядеть романтиком, а по жизни – погряз в изменах и грязи… Она так и не разобралась ни в его творчестве, ни в причинах странного поведения.

– Природе и писателям необходимо разнообразие. Постоянство – ущербно, – пытался он переубедить жену. – Только новизна знаний и ощущений обогащают мысли и бытие настоящего Художника…
Он считал: женщина с ее материнским инстинктом божественна потому, что сам Бог, по сути дела, – бесконечность…

Но Адель такого не воспринимала. Да и сам он не раз страдал от понимания греховности своего поведения. Многие жизненные горести часто считал карой за потакание желаниям своего тела, с властью которого не мог справиться.

А для Жюльетты все, что он говорил, все, что вытекало из-под его пера, становилось чем-то бесконечно восхитительным, выделявшим его из миллионов других людей. Однажды она озадачила его вопросом, не боится ли он своей смерти. Гюго ответил, что умирают обычные люди. Но его литературные герои, которых он порождает, запросто будут поднимать обложки надгробий и разгуливать среди живых…

Жюльетта могла целыми днями просиживать над его рукописями. Переписывать наброски, которые он оставлял на подвернувшихся листиках бумаги. Терпеливо разгадывала непонятные буквы, которые он закручивал второпях.

Однажды Виктор застал ее перечитывающей рукопись его новых стихов для подготовки к печати. Она подняла голову над страницей:
– Объясни, как такое получается у тебя… Ты же ходишь вместе со мной… Ешь одни и те же блюда… Откуда же ты выкапываешь свои необычные слова… Кто подсказывает тебе, как нужно их выстраивать, чтобы они бередили души?..

Зрачки ее голубых глаз при этом были безбрежными, как от принятого наркотика.
Тогда Гюго быстро отделался шуткой. Мол, у нее тоже, как и у других женщин, – две руки, две ноги и прочие прелести вроде бы одинаковые… Но…

Он подхватил Жюльетту на руки и понес в постель. Только после третьего раза взаимного удовольствия мог со спокойным удивлением долго рассматривать влекущий таинственный треугольник волос между натянутой кожей ног своей пассии. А она восхищенно гладила волосы на его голове, бакенбардах и бороде. Та ночь их взаимного удивления перед таинствами Творца вспоминалась позднее ему много раз. Именно благодаря Жюльетте он понял, как много общего между творчеством даровитых художников кисти, слова и талантом тела женщины.

Бог не наделил Жюльетту даром большой артистки. Но у нее хватило ума понять и смириться с этим. Взамен он щедро отсыпал ей другого. Женской понятливости, красоты и обаяния. Виктор не раз отчетливо улавливал тот вздох восторга, который издавал зал, когда на сцене появлялась великолепная Друэ.

Пусть это было восхищение не удивительно найденной интонацией, не точно подсмотренной мимикой лица или жеста. То, чем пленяет зрителей подлинный дар служителей Мельпомены. Зато зрители видели лицо изумительной красоты, гениальное совершенство женской фигуры. И зал восхищенным молчанием откликался на такое чудо.

Если Жюльетта удивлялась всему, что Гюго создавал за обычным письменным столом, то для нее местом творчества была постель. Виктор слушал ее сладострастные стоны как лучшую музыку. Они были пропитаны особой смесью эмоций, поднимаемых в женской душе неизвестно откуда. Благодарностью за проявляемое им старание. За понимание сути всего происходящего между ними. Но, главное, ему слышалось в них бессловесное и самое искреннее проявление и признание его таланта и величия. Наверное, именно это и было тем источником вдохновения, которое подпитывало его творчество. И к изумлению многих скрепляло их отношения много лет не только в молодости…

Знакомые удивлялись, как стареющему Гюго удается кружить головы молодым и красивым женщинам. Что за магнит притягивает их к Виктору. Даже умных и обеспеченных, не лишенных ласки мужей и любовников гораздо моложе писателя. Сам же он давно разгадал эту тайну. Женщины еще со времен Адама тянутся к талантливым писателям, художникам, музыкантам. Привлекает их не столько мужская сила, как возможность соприкоснуться с вечностью.

Как реализовать этот заложенный в них материнский инстинкт продления жизни первым догадался Адам. И осуществил это по-своему. А гении и таланты одаривают их теперь тем же на свой лад…
Может быть, беззастенчивая откровенность и безудержность в постели, когда мужчина и женщина остаются только вдвоем, и есть апогей истинного творчества. Такое совсем не случайно. Ведь подлинное творчество всегда направлено на появление нового…

Гюго размышлял, вспоминал прошлое и успевал рассматривать женщин, которые фланировали мимо него. Как умело, с фантазией удавалось каждой подчеркнуть свое главное достоинство, которое досталось ей от природы. Вон та высокая, стройная умудрилась сделать на своем платье такую талию, что только слепой не обратит внимания на ее грациозность. А у этой – белые пышные волосы взбиты так, словно над ее головой парит облако…

Взгляд его задержался на невысокой, но хорошо очерченной фигуре. Прежде он такую здесь не замечал. Женщина шла неторопливо, чуточку впереди. Фасон ее юбки запоздавший, но сквозь оборки хорошо угадывались волнующие полуокружности бедер.

Два момента в таких поздних прогулках, несмотря на опыт, Гюго давались нелегко. Про себя он их называл прологом и эпилогом. Это – первые несколько минут, необходимые для начала разговора с незнакомой женщиной. И – трудные минуты прощания, связанные с необходимостью расчета за происшедшее… Поэтому в последнее время по мере возможности он старался все оговаривать заранее.

Виктор ускорил шаг и обернулся, чтобы увидеть лицо женщины, на фигуру которой он положил глаз. Оно оказалось почти девчоночьим. С аккуратным носиком, задорно вскинутым к небу. В разрезе цветастой кофты с нерешительной призывностью отчетливо выступали два холмика грудей.
– Мадам не желает составить мне компанию? – начал с заготовленной фразы Виктор. И уже более решительно добавил. – Вместе поужинаем…

Незнакомка замедлила шаг. Полуобернулась, слегка улыбнулась и окатила Виктора взглядом. Глаза у нее, как и волосы, оказались цвета густо настоянного чая. Большие и внимательные. Но она ничего не ответила. Гюго понял ее молчание по-своему:
– Я с вами рассчитаюсь… И не плохо…

– Не сомневаюсь… – ее накрашенные губы чуть дрогнули. Слегка приоткрылись маленькие белые зубки, плотно прижатые друг к другу. Как на хорошем, уже созревающем кукурузном початке.
– Может быть, нам лучше подъехать ко мне на извозчике?..

Гюго хотелось быстрее приступить к главному… Но женщина не торопилась с ответом.
– Пожалуй, можно, раз вы предлагаете. Только если пообещаете меня и обратно доставить.

И после паузы стеснительно, совсем по-детски пояснила:
– Я в Париже недавно… Боюсь в темноте заблудиться…

Уже в фаэтоне Виктор узнал, что зовут спутницу Сарой.
– Ого, – откликнулся он на произнесенное имя. – Еще одна Бернар…

– А зачем вы насмехаетесь надо мной? – и красивенький носик воинственно поднялся чуточку выше. Гюго пришлось объяснять, кто такая Сара Бернар и добавить, что никакого желания обижать у него не было. Просто та Сара – знаменитая артистка, с которой он хорошо знаком.

Несколько минут они помолчали. Такие паузы в разговоре нравились Гюго. Они давали возможность обдумать, о чем можно говорить дальше. Да и вообще, ему были не по душе женщины, у которых язык обгонял мысли. Хорошо, что эта Сара, видно, оказалась не из таких.

– А правда?.. Говорят, артистка Бернар очень красивая? – в тоне вопроса переплелись детское любопытство и женская ревность.
Виктору захотелось приободрить незнакомку:
– Не очень… Вы симпатичней… Особенно здесь, – Гюго сжал кулаки и поднес их к своей груди.

Они рассмеялись уже вместе, как два заговорщика. По дороге Сара выложила, что приехала из деревни после смерти мужа. Удалось устроиться присматривать за зажиточным стариком. Ее дочке уже пошел седьмой годик. Девчонку кормить и принаряжать нужно. Вот она и начала подзарабатывать… Поинтересовалась, чем кормится Виктор. Тот ответил:
– Стихами…
– Правда? – удивилась Сара. И сразу же с крестьянской деловитостью уточнила. – А сколько же за них платят?..

Но в доме Гюго от обилия комнат, мебели и книг Сара оробела. В спальне ни вина, ни фруктов не попробовала. А попросила разрешения взять немного конфет из вазы, поставленной на тумбочке возле постели. И как бы оправдываясь, пояснила:
– Для дочки… Она сроду таких не пробовала…

Гюго дернул за звонок. Приказал вошедшему камердинеру положить конфеты в кулек и передать даме перед уходом.
А Сара неожиданно попросила у Виктора почитать ей свои стихи. Он улыбнулся, взял несколько недавно исписанных страниц. Почти через каждую строчку она удивленно спрашивала:
– Это правда?.. Это правда?..
Гюго не останавливался, кивал. До очередного недоверчиво-восхищенного: «Это правда?».

Ему вспомнилось, как отнеслась к его стихам Сара Бернар, когда пригласила к себе в гости. По лицу артистки он тогда так и не смог понять, понравилось ли ей услышанное. Уже на третьем стихотворении она игриво прервала:
– Виктор, поговаривают, вы гений не только в литературе… Но и в постели…

Гюго нравились женщины, умеющие плести разговор на грани пошлости и интеллекта. Он улыбнулся:
– Это можно проверить…

Придвинулся к миниатюрной Саре вплотную. Навалился на нее грудью и прижал к спинке дивана. Щеку ему защекотали рыжие волосы хозяйки. Она артистично прогнулась, откинула руки за спину:
– Что вы задумали, Виктор…

Гюго удивился тому, как сразу сценическую тональность приобрел ее голос. Заметил толстый слой пудры, аккуратно наложенный на ее лицо. И еще – неестественную, какую-то мертвую белизну тщательно выбритых подмышек Сары…

Наверное, у нее и в других местах так же гладко все выстрижено до волосинки, мелькнуло в голове писателя. И волна нахлынувшего желания почему-то сразу же спала.
Он отодвинулся, будто реплика Сары его урезонила.

– А вы не боитесь, Виктор, что подобная бесцеремонность в поведении с женщинами может подмочить вашу репутацию пэра и академика? – жеманно спросила артистка.
– О, мадам, народ Франции не прощает никому только презрения к себе. А что такое любовь, он, слава Богу, знает прекрасно, – отшутился тогда Гюго. Но больше ничего из своих стихов читать Саре не стал.

Они еще больше часа болтали о всяком и расстались друзьями. Только все равно после той встречи по Парижу почему-то долго бродили слухи об адюльтере двух гениев…
А сегодня, поймал себя Виктор, ему почему-то хочется читать этой деревенской слушательнице еще и еще. Чтобы лишний раз слышать искренний вздох, наполненный наивным удивлением: «Это правда?».

Потом они легли в постель и занялись любовью. Очень скоро Сара застонала. Но это был не тот стон благодарности за прикосновение к вечности, который он часто слышал от своих прежних любовниц и куртизанок из литературных и театральных кругов. И не стон облегчения, издаваемый Аделью по окончании выполнения супружеских обязанностей. Даже не дружеское поощрение, которым всегда поддерживала его старания Жюльетта.

У сегодняшней Сары стоны были какими-то восторженными, как у человека удивленного неожиданной встречей с тем чудом, о котором он слышал давно. Но которое не попадалось так долго, что вера в него улетучилась. И вот неожиданно оно все же случилось…

Потом Гюго приказал слуге найти фаэтон, чтобы отвезти мадам. И пока Сара одевалась, рядом с ассигнацией, приготовленной заранее, положил еще одну такую же. У женщины в благодарной улыбке высветились ее кукурузные зубки:
– Спасибо за конфеты… И просто так… Мне тоже с вами было интересно и хорошо…

Она с деревенской непосредственностью, даже не отвернувшись, вложила деньги за пазуху, медленно, по-хозяйски, с уверенным достоинством закрыла за собой дверь.
Гюго уловил цокот проехавшего под окнами экипажа. Удары подков по булыжникам мостовой походили на стук капель дождя, которые падают в тихую погоду с высоты.
И в спокойном одиночестве гениальный писатель еще долго размышлял об удивительном величии женщин и неисчерпаемом разнообразии любви.

Илья СТАРИКОВ

Сообщение:

*

НОВОСТИ